Она лежала на спине, раскинув руки, и он подумал, что она здорово перепачкалась в дорожной пыли. Прежде чем снять перчатки, он носком ботинка задрал повыше ее юбку, и теперь девушка нравилась ему еще больше: ее беспомощность придавала ему уверенности. Он бросил перчатки в траву и только теперь заметил, как дрожат его руки. Достал сигарету, закурил, но в горле было сухо, и он закашлялся, прикрыл рот рукой, боясь, что его услышат, потом загасил сигарету и подошел к девушке. Она по-прежнему не подавала признаков жизни. Он попробовал нащупать пульс, потом присложил ухо к ее груди, но не мог понять, жива она или нет. «А какая мне, собственно говоря, разница», – подумал он.
Первым делом он сорвал юбку, потом блузку, и хотя был сильно возбужден, но услышал, как кто-то невидимый крикнул невдалеке, но слов было не разобрать. Он вскочил на ноги и бросился к ближайшему дереву, пригнулся в тени. Опять раздался возглас, и только сейчас он понял, что голоса доносятся с тропы, рабочие пошли с завода, смена закончилась, и что ему это никак не угрожает. Он вернулся к девушке и сорвал с нее то, что на ней еще оставалось, только босоножки не тронул: ему почему-то это очень нравилось: голая, но в босоножках. Он здорово себя распалил и даже оборвал одну пуговицу, когда расстегивал брюки. С той же лихорадочной поспешностью он раздвинул девушке ноги и не лег, а упал на нее. Полуспущенные брюки мешали ему, но он боялся их снять совсем, в любую минуту ожидая опасности. Он слышал чей-то смех там, на тропе, но это его уже не пугало.